«Вы бескорыстно делали благородное дело» Дек 7, 2018

«Вы бескорыстно делали благородное дело»

По случаю 30-й годовщины со дня землетрясения в Армении РОССОЮЗСПАС обнародует воспоминания участника спасательных работ, альпиниста Ивана Душарина «1988 год Армения. Ленинакан», которые опубликованы в памятной книге. Презентация книги состоится сегодня в рамках научно-практической конференции «30 лет со дня Спитакского землетрясения. Уроки и опыт спасения» в Москве.

1988 год

Армения. Ленинакан

Процветание раскрывает наши пороки, а бедствия – наши добродетели.                                          Ф.Бэкон

Но всегда ли так?

Восьмого декабря 1988 года трагическое сообщение: сильнейшее землетрясение в Армении. Эпицентр – в городах Спитак и Ленинакан. Поздно вечером звонок Славы Волкова:

– Телевизор смотрел? Что думаешь делать?

– Чем-то надо помочь, – отвечаю. – Нужно ехать туда, мы же спасатели. Армения – горная республика, мы бы очень пригодились в отдаленных горных районах, поскольку способны существовать автономно.

– Молодец! – говорит Слава. – Ты уже все обдумал.

– Да, но кто нас туда пустит, нужно чье-то официальное решение.

– Этим займусь я, – отвечает он. – Все-таки я семь лет секретарь парткома УГК. А ты решай вопросы подготовки, людей, снаряжения и прочего, сам знаешь. Связь держим постоянно.

Мои проблемы оказалось решить проще. Советская партийная власть ждала указаний сверху и непрерывно заседала. На нашу готовность ехать на спасательные работы сейчас, максимально быстро, чтобы спасти из-под завалов еще живых людей, нам отвечали из парткома, райкома и горкома примерно одинаково:

– Оставьте свой телефон, будет указание, мы вас найдем, ждите.

От кого нужно указание спасать людей? Так прошло два дня в ожидании чьих-то решений сверху. Мы давно были готовы. Ребята организовались быстро, и уже к вечеру девятого декабря была сформирована команда и подготовлено снаряжение, все готовы лететь в Ереван. Десятое декабря прошло в ожидании, а там умирали люди. И мы приняли решение ехать как в экспедицию на свой страх и риск, не думая о возможных последствиях с работой и с оплатой. Готовность на такую поездку выразило большинство «жетонистов» (альпинистов, имеющих подготовку и жетон «Спасательный отряд СССР»). Отбирали также по целесообразности: профессиональной, психологической и спортивной. Собралось пятнадцать человек, из остальных сформировали второй отряд, готовый выехать следом, по нашему сообщению из Армении. С этими предложениями утром одиннадцатого декабря я был у председателя спортклуба ВАЗа Анатолия Михайловича Онищука. Он среагировал мгновенно и поддержал во всем. Оперативно были решены все вопросы: о деньгах, продуктах, отлете в Ереван. Онищук принял всю ответственность за последствия на себя.

– Вы спокойно работайте, делайте свое дело, а я здесь что-нибудь придумаю, как-то прикрою, – сказал он на прощание.

Ночь. Мы, со всем грузом для автономной жизни, в аэропорту Курумоч. Нахожу нужных людей, нас сопровождают по летному полю, едем куда-то далеко. Выгружаемся около двух огромных четырехмоторных самолетов. Меня представляют командиру корабля. Подполковник окидывает взглядом всю команду:

– А остальные где? Мне сообщили, что вас тридцать человек.

– Нас пятнадцать и груз, – отвечаю я.

– Тогда загружайтесь в одну машину, – командует он.

Открываются створки «брюха» самолета, и мы влезаем в его огромное нутро, где может свободно разместиться баскетбольная площадка – так, во всяком случае, мне кажется. На полу уложена солидная куча каких-то вещей, закрепленных сеткой, это гуманитарная помощь пострадавшей Армении от нашей области. Оставив груз, поднимаемся в гермокабину. Гермокабина – это серия помещений на трех уровнях. Все чрезвычайно интересно и необычно. Обстановка чем-то напоминает морскую, корабельную: крутые металлические лестницы, кубрики, радиорубка, штурманская и так далее. Может быть, поэтому подобные самолеты называют кораблями.

Ревут моторы, взлетаем легко и плавно. Мы расползаемся по кубрикам и другим помещениям. Действительно, «Антей» – огромный воздушный корабль, здесь свободно бы уместилось тридцать человек и больше, а мы переживали, как улететь в Ереван команде всего в пятнадцать человек. Онищук молодец, так оперативно и отлично решил вопрос перелета.

Глубокой ночью приземляемся в Ереване, выгружаемся. Мы со Славой Волковым идем в здание аэропорта, находим комнату, где разместились представители штаба по ликвидации последствий землетрясения.

– Вы кто? – спрашивает солидный армянин.

– Альпинисты из Тольятти, пятнадцать человек.

Он сияет:

– Альпинисты-спасатели, мы вас ждем, вы нужны.

Объясняю, что мы имеем необходимое оборудование для автономного проживания, нужны только инструменты, мы готовы работать в горных селениях.

– Братья! – говорит представитель штаба – Самое тяжелое сейчас не в селах, а в Ленинакане, поэтому я прошу вас, чтобы вы ехали туда. Уже некоторые группы альпинистов отправлены в Ленинакан.

– Все на ваше усмотрение, мы добровольцы. Вам лучше знать, где мы нужнее.

Нам выделяют автобус «Икарус», все быстро и без волокиты. Аэропорт представляет какой-то невообразимый муравейник. С интервалом не более пяти минут приземляются самолеты, снуют грузовики, бегают люди – и это в три часа ночи.

На рассвете подъезжаем к Ленинакану. У поста стоит БТР. Сержант с красными от недосыпания глазами осматривает автобус, проверяет наши документы. Тяжелое чувство тревоги, ожидание чего-то страшного, необычного. И вот оно, первые разрушенные дома, костры, люди у костров, завалы на улицах. Мрачное небо, мрачные от горя люди, гнетущая атмосфера давит на психику.

Находим штаб. Здесь никакой определенности. Узнаем только, что прибывающие спасатели собираются на стадионе. На стадионе в штабе тоже какая-то заторможенность. Армянские руководители угнетены, деморализованы трагедией, личным горем, у большинства кто-то погиб. Командовать пытаются русские гражданские и военные, но они плохо ориентируются в обстановке, не знают город. Как далека действительность от той, которую показывают по телевизору, о которой пишут газеты. Какое масштабное вранье, а за всем этим сотни и тысячи жизней!

Почему общество так несовершенно? Организация только теоретическая, на бумаге, а в жизни все эти штабы гражданской обороны часто оказываются бутафорией, не способной к действиям. Долго добиваемся хоть какой-то определенности. У нас проявляется жажда деятельности после того небольшого кусочка трагедии, который мы увидели. Наконец какой-то парень заявляет:

– На чулочно-трикотажной фабрике трудно психологически, там много женщин под завалами, нужны крепкие ребята, а это альпинисты-спасатели, они выдержат.

Спрашивают мое согласие. Мы советуемся со Славой и соглашаемся. Этот же парень записывает сведения о нас в журнал и советует жить на территории детского садика, недалеко от фабрики, а не на стадионе, где в основном живут все спасатели, оттуда далеко ходить к объекту.

Ребята в автобусе нетерпеливо ждут завершения всех формальностей. Нас сопровождают к месту дислокации. Пока ребята разбивают лагерь, мы со Славой принимаем объект. На нем уже работает бригада горноспасателей-шахтеров из Ростова-на-Дону. Они прибыли сразу после землетрясения, в течение суток, и успели извлечь живых, сейчас достают только тела, идет уже четвертый день трагедии. Мы опоздали на трое суток, а могли бы тоже кого-то еще спасти, если бы не наши партийные органы, которые до сих пор ждут команды сверху. А здесь в это время умирают люди. От мыслей об этом становится жутко: ты что-то можешь и хочешь сделать, но тебя не понимают те, которые руководят обществом, у них субординация, они ждут команды. Какой? Нас всех, похоже, распирает злость от невозможности изменить ситуацию. Что-то не так в нашем «королевстве»…

После легкого перекуса уходим на объект, остается один дежурный готовить обед (соглашается Коля Савенков – все рвутся работать, а Коля всегда выручает). На груду бетона, арматуры и бетонной трухи набрасываемся с запоздавшей злостью. Вся эта куча раньше была фабрикой, на которой трудились в основном женщины, более восьмисот человек.

Быстро понимаем, что простое перекладывание бетонных обломков бессмысленно, необходимо все куда-то убирать. Иду к шахтерам. Делим зоны работы. Нам дают несколько лопат и контейнеры для мусора – это пока все, что они могут. Подъемные краны, экскаваторы, грузовики добывайте сами, говорят шахтеры, и дают много дельных советов, помогая разобраться в ситуации, сориентироваться в действиях. Сами они работают без суеты, спокойно, но красиво и эффективно. Сразу видно, что это профессионалы, но их всего одиннадцать человек. Становится понятно, что никто ничего здесь не организует, все необходимо решать самим.

И все постепенно складывается. Те, кто сюда прибыл, ждут действий, чьей-то инициативы и без лишних слов соглашаются работать. Многие командированные специалисты просто ожидают команды. Приходится принимать на себя ответственность за решения отметить командировку, организовать питание, ночлег и другое.

Вскоре вокруг нашего объекта появляются краны, самосвалы, экскаваторы. Наконец через три-четыре дня приходят какие-то люди, интересующиеся проблемами, и все вопросы как-то утрясаются, решаются, стихийно складывается структура организации. А в самом начале мы со Славой, нацепив красные повязки на рукава, просто останавливали пустой самосвал и требовали загрузиться нашим грузом – обломками. Караулили, когда где-то освободится кран, и забирали его к себе, заодно решая проблемы хозяев этих машин, и они, почувствовав управление и заботу, оставались работать на нашем объекте. Все делалось без централизованного управления. Просто люди хотели и готовы были работать. Так происходило с теми, кого сюда направили официально, кто был командирован (это в основном русские, грузины, армяне из соседних регионов – все трудились с полной отдачей, до исступления, как за деньги не работают). В основном это были настоящие профессионалы. Своей примитивной техникой они творили чудеса. Многотонные, с длинной стрелой, японские краны «Комацу» были в жутком дефиците, а необходимость в них была острейшая. И мы выходили из положения за счет смекалки и профессионализма наших советских мужиков. Грузин-экскаваторщик на нашем объекте подбирал груз, двигал плиты просто с ювелирной точностью, часто не видя объекта, с которым манипулировал: казалось, что ковш его экскаватора – это большая, сильная человеческая рука.

Наш объект представлял собой груду строительного мусора, и сначала даже было непонятно, почему рассыпались бетонные плиты, перекрытия и сломались опорные балки, ведь производственные цеха новые и сданы всего полтора года назад. Впоследствии из разных разговоров выяснилось, что комиссия долгое время не принимала фабрику в эксплуатацию, доказывая низкое качество строительства. В бетонных плитах и балках цемент присутствовал номинально, они рассыпались от нескольких ударов лома. Краном, зацепив за арматуру, плиту невозможно было поднять: из кучи вытаскивалась арматура, а бетон осыпался. Стало понятно: стройматериалы разворовывались, цемент шел на строительство частных домов, которые все, без исключения, выдержали землетрясение. На комиссию надавили партийные органы, и акт приемки объекта с новейшим оборудованием был подписан. Результат – практически вся смена фабрики погибла под завалами, пустот, свободного пространства при разрушении не было, спастись было невозможно, люди были обречены еще раньше, когда воровался цемент, когда подписывался акт приемки нового, но уже аварийного объекта.

И так было практически везде на государственных объектах. Государственное – это чье-то, не мое, и о последствиях никто не думал. Гораздо важнее было построить или расширить свой собственный дом, качественно и надежно. Там цемент не экономили. Армяне очень хорошие строители, и собственные дома у них действительно добротные, красивые, поэтому в частном секторе Ленинакана от землетрясения никто не пострадал.

Первые два дня мы работали безостановочно, с небольшими перерывами на обед, ночью при свете своих налобных фонарей и фар от экскаватора. Надеялись, а вдруг кто-то еще жив под обломками. Но когда откопали мужчину, оказавшегося в профильном пространстве опорной колонны, поняли, что живых уже не будет. Мужчина был совершенно не поврежден, а часы на его руке показывали правильное время. Ребята устали и физически и психологически. Мы решили поделиться на две группы и работать по двенадцать часов, также круглые сутки. Техники все равно не хватало и приходилось часто ждать, когда уберут загруженные контейнеры. При двухсменной работе эффективность труда повысилась.

Еще в первый день мы, несколько человек, обследовали по возможности все пустоты и сохранившиеся помещения нашего объекта. Это было достаточно опасное занятие, но мы хотели сами убедиться, что стонов не слышно и живых уже нет, хотя шахтеры эту работу уже проделали, но как они признались, не везде смогли пролезть, очень опасно. Двигаясь ползком по одной из образовавшихся дыр, я тогда натолкнулся на торчащую из завала мужскую руку. Человек, его тело, под многометровым слоем обломков бетона, арматуры, а рука лежит на бетоне, и на ней мирно тикают часы. Мне стало жутко, навалилась безысходность. Как же так, часы живут, а хозяина нет? Как несправедлива жизнь! Вылез из дыры в смятении, Юра Карякин, подстраховывавший меня, даже спросил:

– Иван Трофимович, там что-то страшное?

Я рассказал про руку.

Часть здания заводоуправления сохранилась, мы проникли в нее сверху, используя как веревки свисающие обрывки кабелей и проводов. Входы в помещения обрушены и завалены, но лестничный пролет цел. Спускаемся с Юрой по лестнице и видим, с лестничного пролета в помещение через стену пробиты дыры. Кем? Зачем? Влезаю через дыру – это кабинеты. Все становится понятно. Сейфы вскрыты, документы разбросаны, ценные предметы вынесены. То есть работали «профессиональные» мародеры. Позже мы вплотную столкнулись с этим жутким явлением, спутником крупных человеческих трагедий.

Постепенно вырисовывалась следующая картина. Когда произошла трагедия, быстрее всяческих государственных и партийных структур начали действовать уголовные элементы, организованная преступность. Как стало ясно, в город хлынул поток людей, но не спасать, а грабить. Под видом родственников пострадавших в город проникли сотни, а может, и тысячи воров, уголовников, преступных элементов из близлежащих районов Армении, регионов СССР, начали грабить учреждения, магазины, дома. Власть оказалась менее организованной, чем преступники, она растерялась и не знала, что делать. Жесткий приказ военного коменданта гарнизона вышел с большим опозданием. Военные тоже быстрее всех поняли ситуацию, но партийные органы не давали разрешения на введение комендантского часа и применение жестких мер к мародерам. И только когда начался дележ объектов грабежа и убийства, военным разрешили применять оружие и вообще контролировать ситуацию, но шел уже седьмой день трагедии.

При работе в две смены у нас появилась маленькая возможность осмотра города и решения своих бытовых проблем, главной из которых была добыча питьевой воды. Система водоснабжения в городе была разрушена, а варить пищу на минеральной воде, которую выдавали в штабе, было непривычно, да и количество ее было очень ограничено. Поэтому близлежащую часть города мы изучили в поисках воды. Площадь Ленина была рядом с нашей фабрикой и поразила нас тем, что на ней были сосредоточены гробы для тел погибших. Тысячи красных гробов, и над всеми этими штабелями Ленин с простертой рукой. Самое жуткое чувство, когда видишь сотни детских гробиков, сложенных отдельно. Разум отказывается воспринимать эту картину как реальность. Нам повезло, если подходит в данном случае это слово, но мы разбирали фабрику, где не было погибших детей, а многие спасатели, работавшие на школах, садиках, жилых домах, не выдерживали, психические срывы были не редкостью.

Запомнился рассказ о том, как одного из крановщиков скорая помощь увезла в психиатричку после того, как, работая на школе, он поднял ряд плит, под которыми был класс мертвых детей младшего возраста. Работа спасателя требовала крепких нервов и устойчивой психики, но мы же все живые люди. Проблемы начались и у нас. Ребята после работы не могли полноценно отдохнуть, ночью снились кошмары, то один, то другой вскакивал, что-то крича. Я сообразил, а Володя Щербинин настаивал: нужно расслабляться, то есть нужна водка. Но где ее взять – это почти невыполнимая задача. Прошу комиссара отряда Волкова:

– Слава, деньги любые, но хотя бы две бутылки водки на отряд.

И Слава совершает подвиг, добыв их к вечеру. Разрешил употреблять максимум по сто граммов на ужин. Ребята стали спать лучше. «Лекарство» было найдено, и «доктор» время от времени добывал это «лекарство», к сожалению, без отчетных документов для бухгалтерии, а мы считались на спортивном сборе.

Однажды мы со Славой оказались перед христианским храмом. Вид поверженного древнейшего памятника наводил какой-то ужас, смятение в душе. Даже мы, вроде бы не верующие, как мне кажется, испытываем священный трепет, волнение от великолепия старины и вечности. Здесь же гигантский купол когда-то величественного храма лежал рядом с полуразрушенным сооружением. Как такое вообще возможно, ведь древние строители возводили совсем по другим правилам и, хочется верить, не воровали строительные материалы.

Все оказалось проще. Храм выдержал ужасное землетрясение 1924 года, но в конце двадцатых годов его превратили в культурное советское учреждение, где выступали певцы, артисты, поскольку в зале была великолепная акустика. Но некоторые переборки, строительные ребра жесткости мешали, по мнению советских носителей культуры, и их решили убрать. Священнослужители и специалисты по постройке храмов (тогда они еще существовали) убеждали не делать этого, чтобы не нарушить гармонию и прочность, но красные комиссары были решительны и смелы, усиления сняли, в результате через шестьдесят лет храм не выдержал очередного землетрясения. Древние мастера строили на века, но партийных вождей Армении мало интересовал древний опыт народа.

Однажды меня попросили спуститься к дороге, спрашивали руководителя. Подхожу к стоявшей на улице автомашине. Ко мне обращаются по-английски, приходится кричать Славу Волкова. Вдвоем мы уясняем, что этот господин привез для спасателей оборудование, одежду и просит помочь ему попасть в штаб. Я готов его сопровождать. Он интересуется, кто мы и сколько нас, а затем спрашивает, почему не у всех есть каски, рукавицы, защитная одежда. Я поясняю, что мы добровольцы, альпинисты, а не профессиональные спасатели. Профессионалов-спасателей в нашей стране нет. Он очень удивляется и предлагает оставить нам некоторое оснащение. Весь диалог происходит в основном на уровне жестов и отдельных слов по-английски или по-русски, но мы как-то понимаем друг друга. Мы провожаем машину в расположение отряда. Господин убеждается, что нас действительно пятнадцать человек и приходит в ужас от нашего быта. Старенькие палатки «серебрянки» («памирки») стоят на мокрой земле, в них наши видавшие виды спальные мешки, кругом грязь, снег. Пищу готовим на примусах тут же. Господин из США качает головой и снимает из кузова две больших палатки, пятнадцать касок, рукавицы, наушники-заглушки, очки защитные, всякой мелочи, нужной и не очень нужной. Мы все с благодарностью принимаем. Я рисую водителю схему, как проехать на стадион в штаб, и машина уходит. Палатки нам в будущем очень пригодились, они были хороши для базового лагеря в экспедициях, но довольно тяжелые. Возможно, все это из списанного армейского имущества США.

Иностранные спасатели прибыли в Ленинакан даже позже нас. Правительственные люди по непонятным причинам не пускали их в нашу страну, требовали оформления виз – абсурд какой-то. Иностранцы приехали с великолепным оборудованием: переносные плазменные резаки режут металл и бетон, гидравлические ножницы легко перекусывают арматуру, всяческие приборы сквозь толщу мусора улавливают стук сердца или излучаемое живым телом тепло. Но они рассчитаны только на живых людей, а для этого надо останавливать работу всех механизмов в зоне работ, иначе приборы ничего не уловят. Часто откапывали живую кошку или собаку, прибор срабатывал просто на живое существо. Несколько человек иностранцам удалось спасти, но эффективность была гораздо ниже того шума, рекламы, суеты, которые создавались вокруг этого. Они поработали несколько дней и уехали, когда стало понятно, что шансов, даже теоретических, найти живых нет. Главную и наиболее тяжелую, неблагодарную работу по разборке завалов и извлечению тел делали такие группы, как наша, то есть российские мужики: шахтеры, альпинисты, крановщики, экскаваторщики, водители, солдаты, а не иностранцы, о которых писали все газеты. Они работали больше на показуху, на рекламу, но положительным было то, что они заставили задуматься над целым рядом вопросов. Первое: любое цивилизованное государство должно иметь профессиональную спасательную службу. Второе: спасатели должны быть мобильны и оснащены соответствующим оборудованием. Третье: наша система ГО (гражданской обороны) давно себя изжила и абсолютно ни на что не способна, существует лишь на бумаге и является кормушкой для престарелых военных, генералов – не больше. Именно после Армении начались попытки создания спасательной службы в стране.

Мне казалось очень странным, что местное население в раскопках не участвовало. Те, у кого было горе, кто потеряли своих близких, сидели у мест трагедии и жгли костры. Их было очень жалко: черные от горя, они часто не ели, не пили и с благодарностью принимали пищу или воду, но, как правило, не воспринимали, что происходило вокруг. Другая категория местных жителей, которых горе обошло стороной, бродила в поисках наживы. Они оправились от первого шока и как голодные волки что-то искали, часто находили и тащили в свой уцелевший частный сектор. Нельзя было без чувства стыда за народ смотреть, как раздается благотворительная помощь. На улицу или площадь въезжает машина с одеялами, куртками или полотенцами. Человек с машины вначале пытается осуществить раздачу как-то организованно, но мгновенно образовавшаяся толпа быстро превращает это в какой-то хаос, кошмар. Благотворитель вынужден просто бросать в толпу вещи, а люди с криком, шумом, дракой все это поглощают, и наиболее шустрые или сильные с мешками, набитыми добычей, исчезают, чтобы появиться вновь к очередной машине. Эти сцены особенно любят снимать на фото и видео иностранные корреспонденты, которых понаехало немало. Они иногда и нас снимали, но думаю, что это только для того, чтобы в сравнении показать, что русские спасатели работают голыми руками, с ломами и лопатами, а их соотечественники с приборами и горелками. Чтобы весь мир видел преимущества капитализма над социализмом, они выполняют задания своих хозяев, снимают чернуху, а ее более чем достаточно.

Альпинисты Куйбышева тоже прибыли в Ленинакан. Мы готовимся одновременно, постоянно взаимодействуя. Но транспортные вопросы с помощью Онищука нам удалось решить быстрее, и мы оказались здесь на сутки раньше, хотя выехали на сутки позже, чем они. Наши друзья из Куйбышева под руководством Владимира Михайловича Макарова вначале работали на жилых домах и жили на стадионе.

Мы с Макаровым встретились на совещании, которое проводил Владимир Дмитриевич Кавуненко из Управления альпинизма (Москва), он координировал работу всех организованных альпинистских групп спасателей. Вскоре, оценив ситуацию и эффективность работы, ее уровень организации, куйбышевцы, с разрешения штаба, присоединились к нам, а затем и перебрались на нашу территорию. Мы стали жить и работать одной дружной командой в тридцать человек и из палаток переселились в здание садика, пренебрегая безопасностью. Постоянная слякоть и холод принудили нас к этому.

Макаров уже был простуженный и вскоре свалился с высокой температурой. Этому, наверное, способствовало то, что он очень переживал все организационные неудачи, которые их преследовали, и отсутствие элементарных бытовых условий. Болезнь руководителя не отразилось на результатах работ, куйбышевцы влились к нам, и я стал общим командиром, хотя это было формально: все работали на равных. Руководитель дополнительно вынужден был обеспечивать быт и представлять отряд в штабе и других организациях, отчитываться, докладывать – структура управления медленно, но оживала, это чувствовалось.

Несмотря на прохладную погоду и снег, появился сладковатый трупный запах, а вместе с ним и опасность заражения трупным ядом. Нам на объект была выделена бригада из четырех человек – студентов-медиков, облаченных в костюмы химической защиты. И с этого момента тела в гробы укладывали со всеми предосторожностями. Мы тоже стали работать в респираторах и марлевых масках. Медленно, но неуклонно гора строительного мусора уменьшалась, мы добрались до оборудования и мешков с готовой продукцией. Это сразу привлекло мародеров, что мешало работе, пришлось привлечь военных, они стали охранять наш объект.

В период нашего пребывания в Ленинакане сюда приезжали Николай Иванович Рыжов, Председатель Совета Министров СССР и Михаил Сергеевич Горбачев, Первый Секретарь ЦК КПСС. Рыжкова нам удалось увидеть. Автобус с ним и делегацией свободно проезжал по улицам, и правительственные люди обозревали разрушения, останавливались там, где считали нужным. Остановились они и недалеко от нашего объекта, но мы работу не прекратили, все было по-рабочему, буднично. Горбачева мы не увидели, при появлении его кортежа все движение перекрывалось.

Нас очень поражала озлобленность местного населения против азербайджанцев в связи с событиями в Карабахе. Какой-то национальный психоз охватил Армению. При упоминании Карабаха любой армянин забывал даже о том, что творилось вокруг. Мы не очень понимали суть конфликта и старались не углубляться в эту тему. К нам армяне относились с большим уважением, называя старшими братьями, но никак не верили, что мы здесь добровольно, что нам за эту работу не платят, что мы бросили свою работу, чтобы спасать их. Нас же удивляло, что они не работают на разборке завалов. Они почему-то твердо убеждены, что нам платят огромные деньги. Было непонятно, почему у людей нет даже намека на то, что можно что-то делать бескорыстно, по велению души, что в жизни есть вещи более важные, чем деньги, богатство. Неужели доброта, взаимопомощь, сострадание – просто какие-то ненужные понятия? Куда тогда движется общество? Сотни вопросов поставило перед нами это пребывание в Армении.

На одном из оперативных совещаний в штабе спасателей-альпинистов Кавуненко дал установку:

– Откопанные из завалов тела передавать не родственникам непосредственно, а только через представителя местной власти, но лучше через наших военных.

Военные уже дежурили на большинстве объектов, и им сдавались находимые в завалах документы, сумочки, деньги, личные вещи погибших. «Почему нельзя родственникам?» – был вопрос. Кавуненко пояснил, что появилось много случаев изощренного мародерства. Под видом родственников погибшего, со слезами и причитаниями забирали тело, особенно женщин, отвозили в безлюдное место, снимали золотые украшения, золотые зубы, а тело бросали. Когда до меня дошел смысл сказанного, я похолодел. Сразу вспомнились случаи, когда наблюдающие со стороны за нашей работой, ищущие своих родственников люди (чаще всего это происходило в сумерках или ночью) вдруг бросались к обезображенному, раздавленному телу, извлеченному из-под обломков, и «узнавали» в нем родственника. Меня каждый раз удивляло, как они могут узнать, ведь лица почти нет, по рукам? Внимательно осматривали руки, не забывая при этом причитать и плакать. Значит, на нашем объекте тоже бывали мародеры, ведь мы извлекали в основном женщин, а армянские женщины, как правило, любят золотые украшения. Насколько изощрена и изобретательна вся эта человеческая мразь, отбросы общества, и как наивны и доверчивы обычные люди. Что и как можно противопоставить этому, как бороться с подобными явлениями?

С каждым днем наш объект уменьшался в масштабе все быстрее, мы очищали от завалов оборудование, скоро работы должны были закончиться. Энтузиазм поубавился, мы хотели домой, но были готовы работать и еще, если потребуется. Нам разрешили отъезд после сдачи объекта. Пришел день, когда наша территория была вычищена под метелку. Удалось решить все организационные вопросы. Хорошо поработали ребята из куйбышевского альпинистского клуба «Вертикаль». Юра Овсянников смог решить транспортный вопрос, и в Ереван был сформирован дополнительный рейс самолета, который забирал нас с грузом, а на оставшиеся места продали билеты обычным пассажирам.

Приезжаем в аэропорт Еревана и ожидаем свой самолет, гуляем по залам, осматриваем киоски в поисках сувениров. И вдруг в витрине одного из киосков видим колготки, точно с фабрики, где мы работали. Мы разбирали завалы, извлекали тела, сами измученные, похудевшие, голодные помогали Армении как могли. А здесь сытая, разъевшаяся морда молодого армянского бугая торгует колготками, наворованными с разрушенной фабрики, и заламывает фантастическую цену. Что-то в нашем облике и взглядах было такое, что бугай в киоске засуетился и быстро опустил металлическую штору изнутри, замуровавшись в своей крепости. Мы не произнесли ни одного слова, но наши рваные штормовки, обросшие, изможденные лица и, главное, глаза сказали ему все – он испугался. Почему одни не жалея себя пытаются помочь в горе чужим людям, другие на горе собственного народа жируют, наживаются? Как не проста жизнь! Кто все это регулирует? Почему столько несправедливости в этом мире?

Звучит сообщение о прибытии нашего самолета. Мимо всех стоек нас проводят на летное поле, укладываем груз в тележки. Нас просят не расходиться, кто-то должен подъехать. Вскоре к нам из здания выходит группа солидных господ, нас знакомят. Прибыл заместитель председателя ЦК профсоюзов Армении и с ним несколько чиновников. Прямо на летном поле нам всем вручают почетные знаки спасателей «Ленинакан – Спитак» с удостоверениями и общую грамоту – благодарность от правительства и профсоюза Армении за участие в спасательных работах. Я принимаю грамоту, благодарю. Действительно, это было приятно, о нас не забыли.

Через несколько часов мы дома. Иду на работу, что нас всех ждет? Увольнение за прогулы… или все простят? Мое начальство в курсе дела, но не знает, как быть в этой ситуации. В ведомости отдела организации труда и заработной платы пока стоят прогулы. Аналогичная ситуация у всех, кто был в отряде. Онищук от имени спортклуба обзвонил всех руководителей, чьи люди уехали в Армению, и сообщил, где мы находимся, поэтому пока все спокойно, но прогулы как-то надо ликвидировать. Еду в управление кадров к Фомичеву. Он выслушивает меня и предлагает подготовить проект приказа по ВАЗу на всех членов спасательного отряда, а они рассмотрят этот вопрос и примут решение. Вскоре задним числом выходит приказ, по которому команда альпинистов-спасателей направлялась в Армению на спасательные работы. Нам сохраняют зарплату по основному месту работы.

Проходит Новый год. По инициативе работников краеведческого музея города организована экспозиция, посвященная помощи тольяттинцев армянскому народу в ликвидации последствий землетрясения. Я отбираю двадцать лучших слайдов, отснятых в Армении, и отдаю в музей. Эти фотографии входят в экспозицию.

Вскоре, в конце января 1989 года, возвращается в Тольятти сводный строительно-монтажный отряд, который был снаряжен от города по решению горкома КПСС и работал в Армении две недели. Работники музея решили организовать встречу участников акции помощи Армении и пригласили всех причастных к этому людей. Сидя на встрече, я не очень понимал, о чем говорят эти солидные руководители сводного отряда. О каких-то бытовых трудностях: несколько дней негде было помыться, но они героически решили эти проблемы; кто-то буйно пьянствовал, но они смогли утихомирить пьяницу; как вкусно готовили пищу и какое ее разнообразие они сумели обеспечить и прочее.

Слушал ораторов, и в душе все больше раздражался: чем же вы там занимались, для чего ездили, в чем смысл поездки и в чем собственно «геройство», о котором так красноречиво здесь говорят? В том, что туалет был неотапливаемый, а все мужественно это переносили? В общем, когда мне дали слово, я высказался довольно резко и иронично. Я сказал, что у нас были «другие» проблемы, и мы просто работали, насколько хватало сил. Ели то, что удалось привезти с собой и добыть на месте. Еды, а особенно воды, часто не хватало. Мало спали. Извлекли из-под завалов двести тридцать одно тело. Сожалеем только об одном, что поздно оказались на месте трагедии и не спасли ни одного человека живым. Я был, наверное, не прав, своим резким выступлением невольно обидел, возможно, хороших людей. Но во мне кипело раздражение от этих слащавых речей, надуманного, показного какого-то героизма, парадности и отсутствия дела. А ведь там погибли тысячи людей! Об этом даже не упомянули. Что это? Очередное партийное мероприятие? В общем, после моего выступления на меня «наехали», что я не совсем прав, что они выполняли свою задачу, правда, не пояснили какую. Но все звучало как бы в оправдание. Парадность мероприятия была сорвана, я уже жалел, что не сдержался.

В апреле, как обычно перед альпинистским сезоном, руководителей крупных секций альпинизма приглашают в Управление альпинизма ВС ДСО профсоюзов (Всесоюзный совет добровольных спортивных обществ. – И.Д.) в Москву, для информации и инструктажа по реализации путевок в альпинистские лагеря. После заседания ко мне подходит Андрей Рожков – молодой работник управления, в Армении он был при штабе помощником у Кавуненко:

– Иван, ты извини нас, но мы уже решили… – начинает он несмело.

– Ты о чем Андрей? Говори прямо, – не понимаю я.

– Понимаешь, за работу в Армении правительством для альпинистов выделены награды, ордена, медали…

– Ну и что?

– В общем, мы распредели их между штатными работниками Управления, в том числе и начальникам КСП горных районов. Когда еще может нам представиться случай отметить своих работников, вот мы и воспользовались данной ситуацией.

– Ну а я здесь при чем?

– Ваш отряд в Армении был одним из лучших, это везде отмечалось, а вот награды для тебя не хватило. Ты извини и не обижайся. Ладно? Ну, так получилось. Вы и на основной работе можете что-то заработать, какую-то награду, а у нас это была единственная возможность. Пойми нас правильно, – начал извиняться Андрей за все управление.

– Знаешь, мы как-то не думали о наградах, работали и все. Ну а вы… решили так решили, я же ничего не изменю и жаловаться никуда не пойду. Так что спасибо за информацию, за заботу, за то, что все объяснил.

Он еще раз извиняется, и мы расходимся. Много позже случайно узнаю, что все-таки Володе Макарову, не афишируя, дали какую-то медаль, но это произошло за счет личных отношений. Что ж, и на этом спасибо. Хотя зачем было все делать тайно от нас? Володя, как и любой член отряда, был достоин любой награды, все работали не жалея себя, с полной отдачей. Я очень благодарен всем членам нашего общего отряда за отношение к делу, за терпение, за понимание ситуации, за человечность, за мужество.

Молодцы, мужики. Спасибо вам всем огромное, вы бескорыстно делали благородное дело. Хочется перечислить всех.

Бобошин Виктор Николаевич – водитель сборочно-кузовного производства, перворазрядник по альпинизму.

Булгаков Петр Николаевич – капитан ОБХСС ВАЗа, кандидат в мастера спорта по туризму.

Волков Вячеслав Евгеньевич – секретарь парткома управления главного конструктора ВАЗа, перворазрядник по альпинизму, комиссар отряда.

Горбулин Александр Николаевич – электромеханик УОП, перворазрядник по альпинизму.

Душарин Иван Трофимович – начальник конструкторского бюро ПТО ВАЗа, мастер спорта по альпинизму, командир отряда.

Захаров Владимир Георгиевич – электрик механосборочного производства ВАЗа, кандидат в мастера спорта по альпинизму.

Карякин Юрий Николаевич – водитель-испытатель механосборочного производства, перворазрядник по альпинизму.

Корнилов Сергей Николаевич – старший преподаватель ТПИ, мастер спорта по туризму.

Онищенко Николай Сергеевич – врач-реаниматолог механосборочного производства, перворазрядник по альпинизму.

Сабельников Илья Владимирович – строитель, мастер спорта по альпинизму.

Савенков Николай Алексеевич- наладчик механосборочного производства ВАЗа, кандидат в мастера спорта по альпинизму.

Скороходов Василий Иванович – слесарь-ремонтник механосборочного производства, перворазрядник по альпинизму.

Шалай Александр Валерьевич – слесарь-сборщик механосборочного производства, перворазрядник по альпинизму.

Щербинин Владимир Анатольевич – слесарь-ремонтник сборочно-кузовного производства, кандидат в мастера спорта по альпинизму.

Штриттер Дмитрий Германович – инженер НТЦ, кандидат в мастера спорта по туризму.

Участник спасательных работ в Армении-1988 год.. Иван Душарин



ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Возврат к списку